Натруженные крылья перемалывали воздух. Гиппогриф снова выровнялся. Веревка ослабла и Джонни слышал его судорожные вдохи. Солнце опять жарко светило на мальчика и по его виску сползла капля пота. Кожа под ней начала зудеть. Он освободил одну руку, чтобы почесаться. Новый рывок опрокинул его на спину гиппогрифа и заставил поспешно сжать пальцы. Зуд продолжался, теперь уже в нескольких местах, доводя его чуть не до крика. Но свое лассо он больше отпускать не осмеливался. Джонни потерся лицом о жесткую волосяную веревку. Облегчение было таким, как будто он завоевал мир.

Теперь гиппогриф скользил по ровной спирали восходящего потока, которая несла его вверх, не требуя ни малейших усилий. К следующему пике Джонни был уже готов и сам откидывался на спину своего «коня», когда гиппогриф выгибал шею, пытаясь освободиться от веревки на горле. Наполовину задохнувшийся, он снова заскользил, и Джонни дал ему возможность вдохнуть.

Они приземлились на одном из островков. Гиппогриф, дрожа, свесил голову и распустил крылья. Джонни достал из мешка еще один кусок сот и бросил его на землю, рядом с мордой гиппогрифа. Пока тот ел, мальчик гладил его, приговаривая ласковые слова. Когда Джонни слез, гиппогриф взял соты из его руки. Мальчик погладил его по шее, вдыхая свежий теплый запах перьев, и громко рассмеялся, когда зверь шумно обнюхал его затылок.

Связав из веревки нечто вроде недоуздка, Джонни снова оседлал гиппогрифа и направил его к озерку, лежавшему под холодным душем гремящего водопада. Он позаботился, чтобы зверь не пил слишком много. Когда мальчик съел пару яблок, гиппогриф подобрал огрызки.

Потом они отправились к одному из дрейфующих островов и Джонни позволил своему скакуну попастись. Сам он оставался рядом, пальцами расчесывая мягкие султаны его гривы и изучая копыта на задних и серповидные когти на передних ногах животного. Он видел, как гладкие перья на передней части тела становятся короче и тоньше, плавно переходя в густую шерсть на другой половине. Голову гиппогрифа тоже покрывали тончайшие перья.