— Согласен, неприятный инцидент. — Джерри почесал ладонь. Генерал широко раскрыл глаза.

— Париж в руинах, Лондон стерт с лица земли, Берлин превратился в груды…

— Прежде, чем проклясть друзей, из них выжимают массу полезных вещей, так и не иначе.

Тень исчезла. Генерал, третий генерал, посмотрел на широко расставленные пальцы собственной ладони.

— Но смерть и разрушение… Дрезден и Ковентри — это детский лепет. Целый месяц небо оставалось черным от американских воздушных армад. Круглосуточный дождь напалма, миллионы мертвых. — Генерал сделал глоточек хереса. — Наверное, это было как конец света…

Джерри нахмурился.

— Полагаю, да. — И усмехнулся. — Но нет причин для горьких дум, нет повода плакать. В конечном счёте, всё к лучшему в этом лучшем из миров, не так ли?

Генерал не знал, что сказать.

— Ну вы и народ…

— 2-

Напряжение завершается достижением баланса. Ритуал конфликта сохраняет покой и мир. Проблема перевода. Проблема истолкования.

— 3-

Он же Элрик, он же Асквиол, Минос, Аквилинус, Кловис Марка, а отныне и навсегда Джерри Корнелиус, человек благородной цены, гордый принц развалин, начальник электронных контуров, Фаустаф, Мэлдун и вечный бессмертный герой…

В тот день ничего особо интересного в хроноцентре не произошло. Призрачные всадники на скелетах скакунов пересекали миры, более фантастические, чем у Босха или Брейгеля, а на рассвете, когда розовые фламинго тучами покидали гнезда в тростниках и воздушным хаосом танца маскировали небо, некто спускался к кромке топи и смотрел, смотрел на воды, на темные причудливые лагуны, как на иероглифы первобытного языка. (Когда-то топь была его домом, но ныне он боялся этого места и поэтому плакал).

Корнелиус боялся только страха. Он повернул своего белесого зверя и в печали поехал прочь. Густая грива волос вилась на ветру, и издалека Корнелиуса могли принять за златовласую мадонну лагун.