— Солнышко-то сегодня, какое радостное, — лесовику пришлось напрячься, чтобы слова старика услышать. — И знать не знает, какие дела на земле творятся. Все ему весело, все ему светело. Кровь по всей земле реками разливается. Зверь зверя грызет. Птица птицу в полете бьет. Живые живых не жалеют. Мертвым покоя не дают. Пойдешь, лесовик, на дальние угодья, к дубу сухому тысячелетнему, что на мертвой поляне стоит. Небось, знаешь где? Принесешь то, что найдешь. Или, что дадут.

Странные слова колдун говорит. Но, на то он и колдун, чтобы выражаться фразами непонятными. Что под корягой старой найти можно? Гриб колдовской, или ящерицу дохлую, для волшебства пригодную. А может камень особенный. Мало ли…

— Всего-то? — шмыгнул носом Йохо. — Принести то, что найду? А если много чего отыщу? Да так, что не дотащу? В лесу всякой драни полно валяется.

— Не ошибешься. Узнаешь. Иди, лесовик. Да не возвращайся, пока не найдешь. А в случае чего ворон подскажет. Авенариусом его кличут. Позовешь, прилетит. Ступай, лесовик. А вернешься, про боль свою позабудешь. Обещаю.

Йохо еще раз шмыгнул. За странными речами колдуна он как-то и про зуб забыл. Словно не стучало со вчерашнего дня в висках, да под черепом не свербело. Знать, правда, сила старика велика, что сумел боль на время приглушить.

— А может, прям сейчас? — замешкался у дверей лесовик. — Что б, значит, в лес здоровым идти? А, колдун?

Только чуть старик в его сторону повернулся. Голову наклонил, обнажая лик, в ручье увиденный. С лоскутами кожи, да с глазом пустым, холодным.

Лесовик и не заметил, как из дома выскочил. Споткнулся о калитку, вышибая телом скрипучую преграду, растянулся на вытоптанной траве. В ладони вспотевшей заговоренный корень, на губах молитва случайная, которую вспомнить сумел. Лоб не расшиб, но носом изрядно в земле поковырялся.

— Чтоб меня! Чтоб меня…, — вскочил на ноги, развернулся, что было скорости.