Зашипел факел в руке колдуна. Погас, испустив последнюю искру. Но недолго царствовала темнота. Над всем Ара-Лимом взметнулось алое зарево последнего погребального костра. Горели леса, взметаясь языками красными до земляного потолка. Металось пламя по степям, пожирая и траву дикую и зверя дикого. Ядовитым пурпуром тлели остановившиеся реки. Душный дым метался от города к городу. Рассыпались в пепел строения, трещало заживо мясо человеческое. Тихий стон пронесся над Ара-Лимом. И затих, спрятавшись в глубоких оврагах, в прибрежных пещерах, в непроходимых лесах.

Мадимия пала.

— Сжалься над ними. Посмотри с высот своих. И прими детей своих в ангелы.

Колдун выронил ненужный теперь факел, постоял немного, скорбью переполняясь. Вздрогнул, вспомнив о посланце. Отыскал на пылающей холодным огнем карте тропинку невидимую, лесовиками протоптанную. Разогнал ладонью гарь-дым. Почернели глаза, продираясь сквозь расстояние. И отразился в них лесовик, сквозь кустарник тенью скользящий. На короткое мгновение взглядами встретились. И отпрянули друг от друга.

Самаэль закрыл лицо ладонями. Хватит с лесовика. Одного напоминания достаточно. Не свернет в сторону, не сбежит от предначертания. Да и куда бежать?

Последний взгляд на карту колдун бросил. Провел широко сжатыми пальцами над пожарищем. И на карту опустился черный саван, из воздуха сотканный. Закрыл тех, кто уже мертвым был, и тех, кто еще мертвым будет.

Только не спрятал саван одинокого всадника, который, коня загоняя, мчался от угасающей Мадимии в сторону мертвой поляны, в сторону дуба сухого, под корнями которого лежали еще со старого времени тринадцать лесовиков, заживо в костер лихими людьми брошенные.