Тропа, для глаза чужого незаметная, взметнулась в гору. Йохо убавил шаг, сохраняя дыхание.
Он с детства раннего этими тропами хаживал. Сначала дед его науке лесной учил. Потом отец, до того как стрелу шальную в сердце принял, разуму обучал. Знал Йохо где бегом бежать, а где тихо полежать. Лес спешки не любит. И чужих не любит. Поторопишься, оступишься. Или в яму незаметную, или в ловушку, другим лесовиком поставленную. Не на зверя, а на случайного прохожего. Зачем? А вот так положено. Каждый дом свой охраняет, как может. Как умеет.
Не зря же места здешние королевские легронеры стороной обычно обходили. Боялись. Раз только кодра в пять десятков солдат в деревню заглянула. Обрадовали, что налог на камни светящиеся в связи с войной ожидаемой в гору пошел, да и уйти посмешили. Ушли, да невесело. Кого лесовики ночью ради баловства не избили, не изувечили, тот в бегстве в ловушки хитроумные лесные угодил, да с неделю подмоги дожидался, лесовиками от щедрой души едой поддерживаемый. Такой лесовики народ гордый. Не любят они чужаков.
Да вот только с той поры лесовикам из леса нос не высунуть. Королевские легронеры ловят каждого, у кого уши в трухе деревянной, да на первом пне все штаны задние в кровь плетками изукрашивают.
Место у дуба тысячелетнего Йохо знал хорошо. Места там были не то что темные, но так… небезопасные. Много раз лесовик слышал, как заунывно пели по ночам у сухаря лесного души тех, кто под кореньями похоронен. Еще его дед рассказывал, что давным-давно, когда и деревни на берегу реки Вьюшки не было, под дубом злые люди умертвили тринадцать лесовиков. За то, что отказались они степнякам тайные кладовые указать, по тропам заветным провести. А степняки народ лютый. Долго не церемонились. Спалили лесовиков под дубом одним жарким костром. С тех пор дерево сухое стоит, корнями могилы детей своих охраняет, влагу мертвую пить не желает.