— К колдуну? — на Йохо, прикрыв один глаз, смотрел большой черный ворон. Толстая ветка под ним качалась, и, казалось, еще чуть-чуть, и треснет от непосильной ноши.

— Ты чего?! — все еще не оправившись от неожиданности, заволновался Йохо, — Пугаешь тут! Я это… Да. К нему.

Ворон пару раз моргнул открытым глазом, переступил лапами:

— И не боишься?

— А чего его…, — Йохо остановился на полуслове, втянул голову в шею и прислушался.

Тихо-то как? Словно все звуки разом решили покинуть этот мир. Ни чириканья ранних пташек, ни шороха листьев. Вымерло все, сгинуло. Только боль от зуба пищит, словно растревоженное осиное гнездо. И по виску, по виску, как по наковальне.

Лесовик попятился, уперся спиной в изгородь и, не оборачиваясь, попытался нащупать рукой калитку.

Ну его, колдуна. Лучше пойти в лес, отыскать светящиеся камни, да выменять на них у глупых равнинников пару свиней. И отдать проклятому старику-лекарю. Или, заявиться с утра в корчму, поссориться с кем-нибудь до драки, да подставить в нужный момент под кулак больной зуб. Могут, правда, и больше одного высадить, зато быстро и не так страшно.

И больше никогда не придется приходить сюда.

У самого дома заухало, завыло, и по листьям пробежал холодный ветер. Встретился с испуганным лицом лесовика, застудил глаза и, шепнув нехорошее, замер.

Йохо, уже не сдерживаясь, взвизгнул, подпрыгнул и уцепился за ручку калитки, которая никак не хотела открываться.

За спиной отчаянно рвущегося прочь лесовика противно захрипел в смехе ворон:

— Да подожди… Куда бежишь, глупый? Вот я сейчас тебя…

Лесовик перестав со злостью обрывать плющ, успевший стремительно обвиться вокруг его рук, отскочил от закрытой калитки. Вытащил из-за пояса широкий нож, пригнулся, выставил острие в сторону ворона.

— Ну, давай! — лезвие недобро сверкнуло, описав пару широких полукругов, — Налетай! Я вас всех! Ну!