Звон смолк.

Аббат дочитал молитву, добавил другую, благодарственную, затем прошел в свою опочивальню. Служка помог ему разоблачиться. Пусть. Для умных людей авторитет человека в нем самом, для глупых — в одеяниях. А глупых людей много, потому-то он и носит шелковые фиолетовые одеяния, мастер Гальс — строгую черную рясу, а пер Боян закован в лучшую броню в аббатстве.

До рассвета оставалось немного, но для Аббата и час сна был мучением. Если бы он мог вовсе не спать! Но слаба плоть.

Он лег, смежил веки. Сейчас он не решался молиться. Если Господь посылает ему этот сон, то неспроста.

Служка за порогом присел в кресло подремать. Он-то сон любил, но знал, что вскоре будет разбужен диким криком Аббата. Что тому снилось? Над этой загадкой он бился пятое лето, с тех пор, как стал ухаживать за Аббатом. Службу свою он так и определил для себя «ухаживать». Кто напомнит Аббату о том, что следует пообедать, кто позаботится о перемене белья, кто, наконец, подаст ночью дрожащему, мокрому от пота Аббату отвар лукинаги, после которого тот сможет провести остаток ночи в безмысленном покое?

2

Когда-нибудь у него будет свой лорс. Еще лучше этого.

Иеро поерзал, стараясь устроиться поудобнее. Здесь, позади киллмена Орриса, хватило бы места для двух таких, как он. Киллмен вместо седла подложил кусок выделанной шкуры парза, так что сидеть было мягко, покойно. Иеро подозревал, что шкура предназначалась более для лорса, чем для Иеро. Всякая потертость здесь, в Тайге, могла обернуться язвою тофана, болезнью, которой страдают и лорсы, и люди.

Гнус вился над малым караваном, как маленькое черное облачко. Лицо и руки Иеро защищала мазь угодника Пилигрима, и потому насекомые не докучали, но разве намажешь лорса целиком? К счастью, они не могли пробиться сквозь густые ворсины, а на губы и веки лорса мази хватало.