Он так и не повернулся в ее сторону, и все же она поняла, что эти слова предназначались ей.

— Скажи мне, — почти прошептал он, и Линден пришлось напрячь слух, чтобы расслышать его в гуле голосов Великанов, все еще толпившихся на пирсе. — Как ты думаешь, я смог бы уничтожить Верных?

Вопрос больно задел ее. Слишком тесно он был связан с другим вопросом, который он мог бы задать, знай он о ней все.

— Опухоли надо удалять, — ответила она, — и если ты жалеешь пациента и не режешь его, рано или поздно ты его теряешь. Или ты думаешь, что твои пальцы были отрезаны просто так, по злобе душевной?

Брови Ковенанта дрогнули. Он посмотрел на Линден так, словно она вдруг оторвала его от переживания собственных забот и тревог, и будто осознал, наконец, что мира между ними быть не может.

— Ты бы их тоже отрезала? — спросил он сдавленным голосом, словно у него перехватило горло.

Линден не смогла унять дрожь, которая охватила ее при воспоминании о словах Гиббона: «Да ты убила человека! Разве это не Зло?» И внезапно совершенно ясно ощутила, что Ковенант был бы согласен с Всадником. Держась изо всех сил, чтобы не выдать себя дрожащим голосом, она ответила:

— Да. А на что тебе дана твоя сила?

Как бы она сама хотела обладать подобной властью!

— Не для этого.

Великаны вокруг уже смолкли, ожидая их решения. В этой спокойной, терпеливой тишине страстность Ковенанта прозвучала словно обещание, перекрывая шум прибоя. Но он не обращал внимания на аудиторию. Повернувшись, наконец, к Линден, он бросил ей прямо в лицо, тщательно артикулируя:

— Я уже виновен в двадцати одной смерти. Пора поискать другие способы.

Линден показалось, что он хочет сказать что-то еще. Но он, заметив ее замешательство и растерянность и не понимая их причины, повернулся к Первой и тихо произнес:

— Я был бы много спокойнее, если бы мы отправились немедленно.