- Монсеньор Рогир, будьте любезны отпереть! - воззвал Карл, в меру деликатно выстукивая ритм полудохлого фламенко костяшками пальцев.

На удивление скоро ему отворил живописнейший Рогир со свечой. Герцог зажмурился.

- Извините за вторжение, - сказал Карл тоном, не подразумевающим неловкости. - Если не возражаете, давайте приступим к портрету непосредственно сейчас.

- Кто? Альфонс Даре? Всё, что он умеет - это размазывать краску по холсту так, чтобы комки получались не больше чечевичного зерна. Впрочем, не только это, я не завистник. Ещё он умеет подправлять лошадям зады, колоннам - кудри, пускать лишнее облачко над верхушками ливанских кедров и с поразительной проникновенностью изображать церковный реквизит - всякие там дароносицы. Остальное ему удается худо.

- Вот оно что! - Карл был искренне удивлен, ведь полагал количество хороших художников приблизительно равным их реальному числу, а насчет плохих не полагал ничего. Понятное дело, что после такой критической отповеди фраза "А ведь его сын, Марсель Даре, может, слышали и про него, давным-давно рисовал меня и, кажется, было неплохо" отсохла сама собой и отклика "Первый раз слышу, монсеньор, что у него есть сын" не удостоилась.

По опыту Карл знал, что обсуждать с девушкой её подругу всегда занимательно. То же самое, он помнил, и с цирюльниками. Теперь оказалось, что и с живописцами - снисходительная похвала, откровенная напраслина и едкие "кстати".

- А Жан? Жан Фуке? - вспомнил какой-то околоживописный звон Карл.

- Это Вы о том Жане, который успел намалевать весь Париж и даже Его Величество?

- Да, о нем. Каков он по-Вашему? Ему удалось?

- Что?

- Намалевать?

Рогир пустился в откровения, из которых следовало многое. Недалекий Жан слишком старается изображать людей похожими на них самих, а не на таких, какими их желают видеть окружающие, да и они сами.