В пятницу, двенадцатого, было решено, что время, которое обычно убивалось в постели и за столом, будет убито на природе, где соловей, примяты травы и всё свежо и эротично, как у Фогельвейде. Как раз накануне Николь приобрела славный, цвета воронова крыла шиньон. Она приладила овердозу шпильками на затылке, припудрила щеки и пришла без опоздания. Новые волосы были хороши и Карл догадался: раньше они находились в собственности у некоей молодой покойницы, которую ощипали без спросу, как в воротах Расемон. "Омерзительный парик!" - вполголоса сокрушается Карл (он не знает, что "у баб" такие вещи называются шиньонами или "накладными косами"). Ему кажется, что вместо Николь с ним теперь кто-то не совсем другой, особенно, если смотреть со спины. Такая себе голограмма. На два с поощрительным плюсом.

- Как тебе? - опустив веки и подперев прическу-замок ладошкой, интересуется Николь. От волос пахнет пивом. Пиво нужно для укрощения волос.

- Класс. Просто класс! Рядом с ней старая прическа - какое-то гнездо, сенная копна, - цедит сквозь зубы Карл и приправляет комплимент умеренно обольстительной улыбкой. Но зачем, милостивые государи? Зачем "обольстительной"? Зачем "комплимент"? Что это за синдром Вольмонда? Разве тридцатишестилетний герцог, Великий герцог Запада не заработал себе на то, чтобы удовлетворять неизвестно что, даже не похоть, так, без-комплиментарно? Карл ложится на траву и бессмысленно смотрит в небо, которое в поволоке белых облаков кажется пластмассовым. Николь что-то говорит, зовет лошадь.

- ...раз ты такой, я пока покатаюсь, - Николь прилепила брезгливый, не смазанный слюной поцелуй к лошадиной морде.