ромейские ткани-паволоки, нежно-палевые, перламутрово-желтые, бледно-голубые; и фризское сукно тонкой шерсти, надежное, хорошо покрашенное, гладкое; и украшения — золотые пекторали, изящные кольца, серебряные подвески, браслеты из цветного стекла; великолепная посуда — увесистое золотое блюдо, на котором, пожалуй, поместилась бы вся пропеченная над очагом рыба, а ее было немало; яркие плащи, струящийся меж пальцами шелк, оловянные английские кубки и прочая, и прочая, и прочая. Глаза загорелись у всех, включая хозяйку, которая тут же и приобрела пектораль и с десяток колец. Зарилась и на золотое блюдо. Серебряные арабские монеты-дирхемы, повсеместно игравшие в то дикое время роль международной валюты, почти что закончились, а на что обменять — было не очень понятно.

— О, рабы, рабы! — наперебой защелкали пальцами купцы. — Мех, рыбий зуб, воск! Мед, орехи, шкурки.

— Ну, мед с воском я, пожалуй, что, и найду, — задумалась Гудрун, отправляя слугу в амбар. — А вот рабов у нас и у самих мало. Вы бы подождали с месяц, когда вернется молодой ярл с нашими викингами. Были б вам и рабы, и рабыни. Красивые, молодые, работящие.

— Некогда нам ждать, хозяйка Гудрун, — погрустнел Адальстан, уже изрядно смешавший византийское вино с местной бражкой. — Сказать по правде, через три дня ждут нас у Рекина ярла, что рядом, три драккара Ютландца. Пойдем в Бирку и даже дальше — в Альдегьюборг, а туда без этого сопровождения — ну, никак. Сами знаете, пиратов вокруг — сколько муравьев в муравейнике не всегда бывает. Приходится платить Ютландцу изрядно. Но платим не зря, Ютландец — авторитетный конунг. Он, кстати, и дал лоцмана.

— Падчерица моя, Еффинда, по весне еще замуж за него вышла, — подперев щеки руками, поведала Гудрун. — Так что, выходит, родственник нам Ютландец.

— Да, выходит, так, — важно кивнул Адальстан и, положив голову на руки, захрапел.

— У-то-мился, — кивнув на него, по слогам произнес ромей и широко улыбнулся. — Есчо винца?