Морган спал. Мое первое впечатление об этом парне глубоко засело во мне — высокий, мускулистый, с худым впалым лицом, которое ассоциировалось у меня с религиозными отшельниками и наполовину чокнутыми артистами. Его коричневые волосы имели оттенок седины, а бороду нужно было еще несколько недель не подстригать. У него были тяжелый, твердый взгляд настолько же успокаивающий и очаровательный, как и зубная дрель.

Спящим, он выглядел…. старше. Уставшим. Я заметил глубокие морщины между его бровями и в уголках рта. Его большие руки с тупоконечными пальцами говорили о его возрасте больше чем что-либо другое. Я знал, что ему чуть меньше ста лет, что было переходом к зрелости для чародеев. Шрамы пересекали обе его руки — граффити жестокости. Последние два пальца его правой руки были негнущимися и слегка скрюченными, как если бы они были сломаны и срослись без надлежащего присмотра. Глаза впали внутрь черепа, и кожа вокруг них была настолько темной, что смахивала на синяк. Может и у Моргана тоже были плохие сны.

Довольно трудно было бояться его, когда он спал.

Мыш, мой здоровый серый пес, отделился от пола кухни и приволочил лапы ко мне, девяносто кило молчаливого товарищества. Он трезво взглянул на Моргана, а затем на меня.

"Сделай мне одолжение," сказал я ему, "Приглядывай за ним. И не давай ему наступать на больную ногу. Это может убить его."

Мыш ткнулся лбом мне в бедро, коротко хмыкнул, и улёгся рядом с кроватью, прямо на пол, растянувшись во всю свою длину, и тут же опять заснул.