— Предатель…

Оба понимали, что хан имеет в виду вовсе не сидящего сейчас перед ним человека, но князь Петр все же зябко передернул плечами:

— Мы, болгары, языком и верой отличны от вас… Но мудрецы говорят, что древние корни народов наших — едины! А как не помочь попавшему в беду брату?

Что-то не в словах даже, а в голосе князя заставило Курю позволить ему продолжать.

— Всегда следует открывать перед взорами своих друзей не только освещенные врата событий, но и их темные лазы…

— О чем ты?

— Могущественный хан! Прежде — прими от меня в знак доверия и тайны этот перстень.

Печенег взял из руки гостя причудливое украшение. Тяжелый яхонт в форме пирамиды оплетали две кованые из русского серебра кобры с крошечными изумрудными глазами.

Камни вспыхивали на свету, как живые. Куря кивнул:

— Говори!

За пологом шатра уже безраздельно властвовала душная степная ночь, когда хан задал гостю последний вопрос:

— Как скоро Святослав подойдет к порогам?

— Дней через шесть, не раньше. Я обогнал их берегом, а войско русичей поднимается по реке, в лодьях. Лодьи тяжелые, гружены данью: золото, серебро…

— Это ты уже говорил. Зачем повторять?

Петр потупился:

— Извини, хан!

Помолчали. Но уже совсем по-другому — не так, как прежде.

— Себе чего из добычи просишь?

Гость ответил, не задумываясь:

— Хан, ты ведь молишься своим богам? И чужие тебе не нужны?

Хозяин кивнул, ожидая продолжения, и оно последовало:

— Я — христианин, и не могу видеть лики святых своих в поругании. Святослав везет на Русь икону — лик Девы Марии, дабы освятить ею храм в Киеве. Икона же эта издавна была святыней болгарской, и народ наш скорбит об утрате… Она — моя! Остальное же — что пожалуешь.

— Быть по сему! — Осклабился печенег. — Богов твоих не трону. А захочешь сам порубиться против Святослава… Десятая часть от всего, что отнимем — твоя.