Может, это за ее прадеда, который в восемнадцатом добровольцем ушел на фронт? Сколько человек убил он, прежде чем дослужился до комиссара? А сколько убил после? Или, может, за деда-коммуниста, который делал свою кровавую карьеру в тридцатые - делал ее на мертвых костях своих менее удачливых коллег и конкурентов? Или за отца, брежневского партаппаратчика, ставшего большим бизнесменом? Ведь и благосостояние, среди которого Лена выросла, к которому она привыкла - тоже капля из того, что кровавая комунистическая партия высосала за семьдесят лет из своего народа. Все, среди чего Лена живет сейчас, все, к чему она прикасается, все, что она ест и пьет - все это выпачкано и оскверненно чьей-то кровью, чьими-то страданиями. Лена знала это, хорошо знала, но просто раньше никогда ни о чем таком не задумывалась.

...Вечером, возвращаясь домой из редакции, она зашла в церковь. Ей было страшно идти сюда. Она, ведь, даже не крещенная.

Подойдя к храму, Лена остановилась. Дала немного мелочи нищей старушке, которая здесь у входа собирала копейки. Бабушка благодарно перекрестилась. Лена, подумав, дала ей больше.

Потом, медленно переступая ступеньки, Лена поднималась к церковным дверям. Она ощущала, с каким трудом дается ей каждый ее шаг.

Открыв тяжелую дверь, Лена вошла внутрь. Здесь пели - очевидно, шла служба. Лена напряженно всматривалась в лики икон, смотрела, как колыхаются огоньки свечек.

Ей казалось, будто что-то нечистое, чужое, вошло в храм вместе с ней.

Она увидела священника в облачении, который выходил откуда-то. Лена быстро шагнула к нему.

- Батюшка, - обратилась она, и голос ее прозвучал, как чей-то посторонний, не ее голос.

Священник повернул голову. Остановился.

- Батюшка, - повторила Лена. - Я хочу креститься.

...Домой Лена ехала медленно. Все плыло перед глазами в разные стороны - Лена боялась во что-нибудь врезаться.