Наверно, Юлия Васильевна тоже любила стихи, задача была ей не в тягость. Она, насколько я мог угадать, стояла, прислонившись к золотоголовой березе, равномерно шумящей, смотрела в сторону Волги - и читала будто для себя. Пушкин, Блок, Есенин, Тютчев... "Роняет лес багряный свой убор..." я узнал со второй строфы, "Есть в осени первоначальной..." - с третьей строчки. Оказалось, что в поэзии наши вкусы совпадают.

И замечательно: как только я узнавал стихотворение, то в ритме с зеленовато-желтыми вспышками Юлиного голоса, совпадая с ними, а затем опережая и предугадывая, начинал звучать во мне голос памяти. Голос не мужской, не женский, не окрашенный обертонами, бесцветный будто - и в то же время точно передающий все оттенки чувства и мысли, вложенные поэтом в стих. И даже яснее, богаче выражали сочетания вспышек и голоса памяти чувственный поэтический смысл, суть вещи, чем если бы это был просто голос - пусть и хорошего актера. Я, внимая, даже впал в некий транс.

А после - как отчетливо воспринимал я по вспышкам Юдину речь!

...Еще мы жгли костер - и он звучал музыкально. Затем спустились к Волге, к месту, где впадал в нее ключ с чистой водой,- и щебетанье ручья было чем-то похоже на костер.

VIII

Эта прогулка была для меня открытием мира. Осторожнее сказать, мир приоткрылся мне новыми сторонами, приоткрылся многообещающе, заманчиво - а я-то :читал его потерянным!

И вечером, вернувшись к себе, я решил проверить то, о чем до сих пор опасался и думать: как будет звучать-видеться музыка?

Музыка... Она всегда составляла большую часть моей жизни - не меньшую, чем книги. Странновато для человека нелирического склада души, естественника и прикладника, но так. Я ставлю ее среди искусств на такое же место, на каком стоит среди наук математика: ведь музыка так же беспощадна к фальши, как математика - к ошибке.

Семья наша была без особых достатков, не научили меня игре ни на фортепьяно, ни на скрипке.