В ту пору он множество раз жаловался мне, что физика целиком попала в руки военных и что мирное применение замечательных открытий последних лет искусственно тормозится во имя секретности.
Очевидно, эти настроения владели им очень сильно, иначе он не подписал бы обращение ряда ученых о необходимости коренного изменения существующей системы руководства научными исследованиями и запрещения наложения секретности на крупные открытия. Думаю, с этого и начались неприятности на работе. Они заставили его подать заявление об уходе из лаборатории.
Он занялся исследованиями дома. Насколько я знаю, он выполнял работы для одной из фирм, но, кажется, эти работы были эпизодическими.
Я хорошо помню тот вечер. Мы сидели с Джефом на веранде его дома в Калифорнии. Он только что изложил свою идею, и я пытался разобраться в том, о чем услыхал. Наконец я прервал затянувшееся молчание:
— Откровенно говоря, Джеф, я многого не понимаю, например…
— Может быть. Том, вы сначала перечислите то, что вы понимаете, прервал он меня. — Это сэкономит порядочно времени.
После небольшого раздумья я вынужден был признаться, что не понимаю ничего.
— Ну что, — вздохнул он, — я готов отвечать на вопросы.
— Прежде всего я не понимаю, зачем вы собираетесь покинуть этот мир, где существуют такие великолепные закаты и где многое еще не потеряло своего изначального аромата.
Джеф оторвал свой взгляд от бокала и посмотрел мне в глаза.
— Я боюсь, Том, мучительно боюсь ближайшего будущего. Наш мир на краю пропасти! Вы не представляете себе, что может завтра начаться на Земле. Самое мучительное то, что я сам десять лет готовил все это. Конечно, я не знаю всей дьявольской кухни, но то блюдо, которое я состряпал собственными руками, вселяет в меня ужас. Чего бы я не отдал за то, чтобы вернуть эти десять лет! К сожалению, сейчас уже ничего не переменить. Вы знаете, Том, я не из тех, кто ради идеи способен пойти на костер. Для этого я слишком люблю жизнь. Да и что я могу предпринять? Бороться против того, что сам создал? Можете не сомневаться, они сразу уберут меня.