Она же никуда и не заявляла. Бабы-продавщицы в забегаловке было кормить-поить вьетнамцев напрочь отказались, да им увольнением пригрозили. А Ваня, как узнал, сидел в уголке и плакал тихо. Пока не напился и не уснул, прямо за столом. А еще через два дня всех шестерых вьетнамцев, что девку уродовали, нашли в их же общаге, в комнате. Были они просто порублены топором на куски, как говядина. Боссы насторожились, да на пьяненького Ваню никто не подумал. А вечером того же дня загорелась общага. То ее крыло, где жили как раз вьетнамцы. Загорелась сразу и споро, да и двери оказались приперты поленцами. По коридору же бродил Ваня с огромным, на длинном древке топором и попросту рубил любого, кто пытался выскочить. Погибло много. Сам Ваня тоже сгорел. И ведь девчонка та не была ему ни родственницей, ни блядью - просто никем! Другой случай тоже удивил Толстого Ли. Было это в кабаке закрытом, дорогом - дороже не бывает. Запели какую-то тягучую русскую песню, что-то про рощу и журавлей пролетающих, как крутейший авторитет, вор в законе по кличке Гранд, седой, импозантный, умный, вдруг рванул на себе галстук, рубашку, упал головой на стол и заплакал. Да что плакал - рыдал! Не это удивило. Он ведь действительно оставил на другой день все дела и ушел. В какой-то бедный монастырь. По-настоящему. Но опять - не это удивило Толстого Ли. А то, что ушедшего отпустили! Он осел в монастыре и жив до сих пор! Нет, Толстый Ли не мог постичь русских. Как-то ему рассказали анекдот, видно, времен конфликта на Даманском. Китайцы начали войну против России. Перешли границу, подошли к городу. Даже не город - городишко замшелый, районный. Вечер, фонари побиты, не горят. Войска окружили райцентр, послали парламентера. Тот видит одно светлое место - забегаловка, кабак. Заходит. Там человек двадцать мужиков в телогрейках попивают винцо с водочкой. Папиросный дым завис. - Эй, русские, сдавайтесь! - говорит офицер. - Мы начали войну, город уже окружен.