Да и как, если одни летели в тартарары, да еще вдруг, в одночасье, другие - отбывали в страны заморские, третьи - перебирались на чистый воздух Юго-Запада, ближе к властному Олимпу. Ну да куда нам в такие князи, да и зачем, вот именно - зачем?! Ефим Зиновьевич искренне был доволен, а потому приветственно махал соседям пухлой ладошкой, "прикалывал" в случайных разговорах пару-тройку хохмочек и обрел за те безделицы репутацию соседа добронравного, покладисто-любезного, удачно пристроенного где-то при искусстве (то ли при эстраде, то ли при телевидении, то ли при рекламе, а скорее - везде сразу), а значит человека состоятельного, независтливого и притом не сильно амбициозного. И все это было чистой правдой! - Фимочка, - не раз говаривал ему покойный дядя Яков, - в этой стране у еврея может быть только два счастья: сидеть тихо и не отсвечивать! Кому, скажи на милость, нужен твой неугасший молодой задор? Этим плоскогрудым шиксам в перманенте? Этим комсомольским мальчикам с головами, совсем свободными от мыслей, как у тети Ревы перед кончиной, - шоб ее дети были здоровы?! Таки нет! Так ты просто сгоришь молодым факелом, и твои родственники не будут по тебе сильно убиваться, и твои родственники будут правы! Фима! Главное еврейское счастье в этой стране - дожить до преклонных годов и иметь свой кусок хлеба с хорошим куском масла, и шоб было чем не ударить лицом перед соседями, и нянчить внуков, и носить за ними горшок! И скажи мне, что это плохо! Дядя Яков был мудр, но он любил выпить водки и на улице его хватил удар, и он умер, не дожив до восьмидесяти. Но притом оставил детям кое-что. Ефим Зиновьевич гордился собой. Ему было что оставить детям. Он не умел делать зубы, как дядя Яков, но он умел другое - бегать, суетиться, связывать готовые разорваться концы, доставать то, чего достать нельзя, уговаривать, обещать, сочетать взаимные интересы, естественно, не забывая своего. Кругленький был администратором. Причем в самом суматошном и непредсказуемом из миров - мире эстрады, телевидения, кино.