– Наши где-то поблизости, – твердил Люська. – Не может быть, чтобы мы одни уцелели!

И мы пошли.

Пару раз провалились по пояс, но выкарабкались. Больше всего мы боялись ночи, ночью всякая живность выходит на охоту, но темнота все не наступала и не наступала. Наконец набрели на тропу.

– Кто и зачем тут гуляет? – спросил Люська. – Если это какой-нибудь бронтозавр – то мы рискуем прийти к его логову аккурат на ужин.

– Мы тут ничего крупнее лягушки еще не видели, – успокоил я его. – Тут нет дичи для большого хищника.

И стазу же донеслось чавканье и плюханье.

Мы шарахнулись с тропы и засели за кочкой.

Когда мы увидели, кого несет по болоту, то чуть не взвизгнули от восторга.

Это были две человекообразные фигуры, и они волокли за собой что-то тяжелое, привязанное к двум оглоблям. Оно-то, переваливаясь с бока на бок, и плюхало.

Оставив свой груз, две фигуры, а были они покрыты таким слоем грязи, что и не разобрать, лица у них или морды, полезли в самую мерзкую слякоть. Они нашаривали в глубине какие-то белые корневища, тащили их, сколько могли, обрезали ножами и кидали на свою волокушу. Там уже лежало довольно много этого добра. Обшарив все окрестности – и заставив нас отступать все глубже и глубже, – аборигены решили, что на сегодня хватит. Они увязали груз и потащили его прочь по тропе, а мы осторожненько пошли следом.

– Ты что-нибудь понял? – спрашивал Люська. – Нет, ты правда понял?

Он думал, что гипнолингвист по трем десяткам слов, одиннадцать из которых явно ругательные, способен реконструировать язык во всей его полноте!

Для полноценного считывания информации недоставало. И я не мог настроиться на ментальное взаимодействие. Одного аборигена звали Тулзна, другого Чула, корневища они предполагали засушить – но на зиму, или же, наоборот, перед засушливым летом, я, естественно, не понял. Насчет прилагательных тоже сомневался – слово «гарш» могло означать длину, а могло – толщину.