Лемми нахмурился.

- Почему ты все время так делаешь?

- Что именно, дружок? - Она разыграла полнейшую невинность, но притворство было хрупким как стекло.

- Сбиваешь меня с толку.

- О чем ты, Лемми? Зачем, скажи на милость, мне сбивать тебя… Она снова осеклась, провела рукой по лицу, словно стирала маску

ложной искренности, и ненадолго умолкла, уставившись на почти догоревший огонь.

- Наверное, из зависти, - сказала она наконец. - Да, из самой обычной зависти. Мне так обидно смотреть на шум и смех в Дот.лэнде. Мне завидно, что ты живешь в этом городе. Ведь все мои настоящие друзья умерли. В Лондоне нас, Внешних, осталось не больше ста, и по прошествии стольких лет мы на дух друг друга не переносим. Знаешь, мы не можем иметь детей. Это - одно из условий, при которых нам позволили остаться Извне. Нас стерилизовали. Конечно, мы все равно были слишком старыми.

Она устало вздохнула - точно человек, которому сама печаль надоела, как серые тучи, которые никогда не развеются.

- А на улицах… ну, сам знаешь, каково там… Ты необычный. Ты ведь не убежал, едва узнав, кто я, и не стал надо мной потешаться, и друзей не позвал, чтобы они тоже надо мной посмеялись и обозвали «жутиком». Ты добрый. И посмотри, как глупая старуха тебя отблагодарила!

Внезапно схватив блюдо с настоящими кексами, она решительно подошла к камину и выбросила их в огонь. Поднялись язычки желтого и голубого пламени, чтобы сожрать промасленный кулинарный пергамент.

Некоторое время оба молчали.

- Вы мистера Говарда знаете? - спросил вдруг Лемми. - Того, которому принадлежат дома в Грейтауне?

- Ричарда Говарда? Знаю? Да я пять лет была за ним замужем!

- Замужем? За мистером Говардом? Шутите!

- Отнюдь, - улыбнулась Кларисса. - Видишь ли, все мы, уцелевшие, так или иначе жили друг с другом. Возможных перестановок ведь не так много.