- Благодарю, господин барон. Ваша щедрость поистине...

Иерон махнул рукой: не надо. В темноте было хорошо. В темноте было спокойно.

Прошла вечность.

- Вам плохо, господин барон? Господин барон?!

Иерон поднял голову.

- Ты еще здесь, лекарь? - барон огляделся. Ничего не изменилось - только за окном посинело. - Почему ты не ушел? Ах, да. Мои люди. Я забыл. - он помолчал, потом снова заговорил - глухо: - Но раз ты все еще здесь, ответь мне на один вопрос... Тебе случалось обижать кого-нибудь так, чтобы у того кровь сердца брызнула? Скажи, лекарь, случалось такое?

- Н-н... нет.

- А вот мне приходилось.

Круглое лицо в темноте спальни белело, как луна. Плоское, равнодушное. Луна вызывала приливы и отливы, но ее саму это не трогало. Луне было откровенно плевать.

Барон поднялся, накинул халат и, сказав жене, что хочет выпить, вышел.

С той ночи он спал отдельно.

Зеленая накипь акаций, белый налет праздничной мишуры. Чудовищно яркие синие, желтые, оранжевые бумажные фонари, с горящими внутри огнями - глядя на них, барон чувствовал подступающую дурноту. Он щурился на свет, чтобы не дать краскам ни единого шанса. Мимо проплывали знакомые физиономии.

Жена с лунным лицом.

Празднество. Конец празднества.

Иерон шел среди гостей, неся голову гордо, как военный трофей. Он кивал знакомым, улыбался дамам, вежливо раскланивался с врагами.

Псарня, вот что это такое, думал барон. Одному почесать за ушами, другого одернуть, третьему купировать хвост. Бессмысленные морды, вываленные языки - и полное отсутствие преданности, что интересно. Брак породы. Одна ненависть - иссушающая, вязкая, как смола, и пахнет горелым воском. В одном человеке ее больше, в другом - меньше. И вся разница. Мы - больны. Все люди. Будь это моя псарня, я бы забраковал собак до единой - пристрелил, чтобы не мучились. Чтобы дать породе шанс. Как обычно бывает? Один больной пес - и целая свора пропала.