Воздух вокруг самолета наполнился свистящей смертью. Вода у кормы «раумбота» взбурлила.

Пули застучали по металлу. Бронебойные снаряды прошили палубу, ушли ниже, разворотили нутро машинного отделения, вспороли обшивку. По всей кормовой части судна немецкий штурмовик прочертил косые следы рваных пробоин.

Бурцев глох и орал. Орал и глох. И стрелял. Когда разлетелись в щепки навесные деревянные щиты – стрелял. Когда смерть ударила спереди – стрелял. И когда ударила сзади – тоже стрелял. И когда справа. И слева когда…

Он тоже попал под выстрелы вражеской пушки. Но попал между ними. Чудом его не задело. Чудом не задело его орудия. И это было то невероятное, немыслимое чудо, которое возможно лишь в мясорубке настоящей бойни.

Задрав ствол, Бурцев сопроводил огнем проносившиеся над головой черные кресты.

Пулемет на подвижном лафете вел цель легко и послушно. И пулемет не подвел. С искореженной, изрешеченной, вставшей дыбом и раком палубы он достал-таки фрица.

В этот раз черного дымного следа не было. И белого парашюта – тоже. Был взрыв, были разлетевшиеся в стороны крылья и хвост.

И звонкий щелчок.

И минус еще один магазин.

Далеким-предалеким эхом отозвался второй взрыв: то о поверхность воды расшибся подстреленный ранее «мессер». Темная полоса на безоблачном небе указывала место падения. А одинокого парашютиста с ошметками горящего купола уже не видать…

Бурцев вытер пот со лба.

Неужели все прошло настолько быстро? Неужели один штурмовик он умудрился сбить, пока падал второй? А ведь казалось-то! Казалось, будто полжизни минуло во всполохе огней, грохоте выстрелов и собственном безумном оре.

В горле першило, саднило. Дышалось тяжело, вдыхалось помногу. А воздух – вонючий, вперемешку с пороховыми газами. Бурцев откашлялся, глянул на пробоины в палубе. Ноги почему-то отказывались держать – его повалило на пулемет.