Петер обиделся. Открыл левый глаз:

– Это кому другому сороки. А я все видел. Я в ополченьи стоял, на круче. У меня копье было: большое. С зазубринами. Нам всем копья раздали.

– Не надо, – вдруг сказал сотник. – Ясь, не надо про Особлогу. Отстань от парня. Я за него заплачу.

– Заплатит он, – бас корчмаря треснул странной, нагловатой усмешкой. – Заплатит он мне, чет-нечет… На всю жизнь осчастливит. Буду по Раховской набережной с тросточкой: чап-чап, чап-чап…

Петер Сьлядек тихонько удивился отваге Яся Мисюра. Простой корчмарь, и не боится вот так, с рубежным охранцем… Похоже, бить раздумали. Спросить каши? Глядишь, расщедрится… гречневой, с салом…

Впрочем, вместо каши Петер вдруг решил обидеться насовсем.

– Это хорошая баллада. Очень хорошая. Я старался. Когда пою, все просят повторить. И в ладоши хлопают. Вот, про Сутулого Рыцаря, как он над Зигмундом Майнцским рубился…

Притоптывая и старательно отбивая ритм по краю стола, Петер громко затянул:

– Встав спиною к стволу, он топтал вражью тень, Умирая, как день, воскрешая, как ночь его, И тончайший слой кожи горел на хребте, Разрываясь меж деревом и позвоночником!.. 

Хохот сотника был ему ответом. Звонко вторила дама, всплеснув руками, затянутыми в дорожные перчатки. Колоколом гудел корчмарь Ясь. Даже дылда-маг соизволил улыбнуться уголком рта. Котенок в испуге отпрыгнул к лестнице, шипя, выгнул спину.

– Эй, Мисюриха! Каши певуну! С гусиной вышкваркой! Ну, потешил, чет-нечет…

– Ты правда был при Особлоге? – неожиданно спросил сотник, вставая. В птичьих, пронзительных глазах его стоял вопрос, куда более серьезный, чем могло показаться на первый взгляд. Петер только не мог сообразить, почему сотник придает этому такое значение. – Ты не бойся, отвечай по совести. Если соврал, я наказывать не стану. Был?!