Но откуда же тогда легко уловимая в романе ирония? Грустный сарказм и беспощадная трезвость (ведь деятельность малограмотных монахов по сохранению «культуры прошлого» — как они ее понимают! — порой вызывает ухмылку и даже раздражение у читателя, особенно неверующего) как-то менее всего уживается в моем сознании (я-то как раз отношусь к последним) с религиозной проповедью, с торжественной осанкой и благоговением.
Думаю, все дело в том симбиозе, на который я уже намекнул. Это и религиозная проповедь, и научная фантастика — а не «проповедь вместо фантастики», чего мы в последнее время тоже начитались изрядно. Автора «подводит» искренность. Он просто не считает для себя возможным играть с читателем; да и особое таинство литературы порой выкидывает такие фортели с пищущими, что не они оказываются верующими, а их герои, образы, характеры. В данном случае мы имеем дело с несомненной литературой, и уж так она пожелала, чтобы автор, хотел он того или нет, органически перевел свою торжественную мессу, свое «славься» — в не менее величавый, пронзительно-трагический Requiem…
Другое дело, что ему от этого легче не стало.
Можно прочитать этот роман как апологию религии — единственного оплота знания и культуры в темное, смутное время «после Бомбы».