- Шнитке? - Кеслингер открыл глаза. - Не слышал. Он жив?

- Жив?! - Силантьев усмехнулся. - Я думаю, он еще не родился. Или родился совсем недавно и даже не умеет играть на пианино.

Он оборвал свою странную мелодию.

- Я не понимаю вас, генерал, - нахмурился Кеслингер. - Что за шутки?

- Я не шучу, - генерал пристально посмотрел на Кеслингера, и штурмбаннфюрер понял, что он действительно не шутит. - Ни слова шутки. Великий композитор двадцатого столетия Шнитке еще не написал эту вещь.

- Э-э... Если я вас правильно понимаю...

- начал было Кеслингер, но Силантьев перебил его:

- Послушайте, штурмбаннфюрер! Давайте говорить начистоту. Я нахожусь в значительно более выгодном положении, нежели вы, потому что я знаю будущее, а вы - нет. Конечно, я не знаю, что случится конкретно с вами и со мной. Но я знаю судьбы наших народов, судьбы наших стран.

Кеслингер молча смотрел на русского. В ином случае он не позволил бы пленному, пусть даже и генералу, разговаривать с собой в таком тоне. Но сейчас позволил. Возможно, виной тому была "Песня Сольвейг", возможно странные вещи, которые говорил русский, но Кеслингер слушал, не перебивая.

- Я считал себя знатоком истории второй мировой. Особенно ее первых лет, - продолжал Силантьев, разрубая воздух сжатым кулаком. - Я учился на ошибках генерала Павлова, на просчетах Ставки и Генштаба, и я хотел проверить свои идеи на практике. Я знал ситуацию, я знал то, чего не знали Сталин, Жуков, Тимошенко и Шапошников. Поэтому я и очутился здесь. Идея стать генералом не настолько глупа, как вам кажется... вот только выгляжу я слишком молодо. Но не суть важно. Главное, что я глубоко заблуждался.

Я хотел вывести из окружения батальон, но положил его в нелепой атаке на вашу моторизованную часть. Я ничего не понимаю в происходящем, потому что я только читал книги, мемуары и художественную литературу, смотрел фильмы... Все это оказалось абсолютно иным. И я не смог.