- Да, не найти, - согласился штурмбаннфюрер. Он никак не мог поверить услышанному, но и не верить не мог. Силантьев был странным. Нет, не потому что он был русским - он был человеком не из этого мира. И все же Кеслингер жаждал доказательств. Сказанное Силантьевым о крахе блицкрига, о самоубийстве фюрера... В это верить не хотелось. Кеслингер вовсе не был оголтелым нацистом, но не такого конца он хотел для страны и партии.

- У вас есть еще какие-нибудь доказательства, кроме слов? - спросил Кеслингер. - И кроме музыки?

Силантьев покачал головой.

- Зачем? Я стремился ничем не отличаться. Я и пульт-то хотел спрятать в лесу, но побоялся, что потом не найду. Поймите, я хотел стать частью истории, штурмбаннфюрер. Я мог бы взять с собой оружие, которое появится только спустя пятьдесят лет, но это было бы нечестно.

- В таком случае мне ничего не остается, как не поверить вам, - отрезал Кеслингер, и у него сразу стало спокойнее на душе. Парень и впрямь может быть генералом, а может и не быть - с ним разберутся специалисты Хазе. А эту дикую мелодию Силантьев мог написать сам, мог подслушать, мог... Ах, черт, но как он играл Грига! И штурмбаннфюрер неожиданно для себя попросил:

- Сыграйте еще раз "Песню Сольвейг", Силантьев. Я не уверен, что у меня будет еще одна возможность услышать вашу игру.

И Силантьев сыграл Грига еще раз.

Кеслингер почувствовал, что сейчас заплачет, хотя это непристойно для офицера - плакать. И дед, и отец приказали бы выдрать его за слезы.

Но как он играл!

Как он играл!

- Хорошо, Силантьев. Я направлю вас в штаб группы армий, и я искренне не хотел бы, чтобы с вами обошлись плохо. Несмотря на все то, что вы навыдумывали здесь о вашей мифической победе в сорок пятом. Но у людей Хазе свои методы, и я ничего не могу поделать, поверьте.