- О ком ты говоришь, Леший? - обеспокоился Хлыщ. Он меня не понимал.

- Вот о них, - я обвел рукой вокруг.

Хлыщ удивленно огляделся, но никого, кроме сухих трав, вокруг не было.

- Леший, ты бредишь, - сказал он. - Здесь нет никого. Никто не придет тебе на помощь.

- Ты увидишь их, когда они начнут вас убивать. А они начнут вас убивать прямо сейчас.

При этих словах лицо у Дылды вытянулось и стало походить на вываренную морковь. Громила в желтой майке остался невозмутим, его борода презрительно зашевелилась, и на ней повис толстый харчок. У Хлыща личико окончательно сморщилось, как печеное яблоко, он заговорил плаксивым голосом:

- Леший, зачем ты меня пугаешь, а?

И все с тем же плаксивым выражением он достал из-за пазухи тяжелый старинный парабеллум, изготовленный в Обердорфе на заводе Маузера в конце второй мировой войны. Хлыщ всегда любил старые красивые вещи.

- По правде сказать, - продолжал я, не обращая на него внимания, мне жаль тебя, Хлыщ. Тебя и твоих ребяток. Я уже успел привыкнуть к вашему постоянному шебуршанию у меня под боком. И мне не хотелось бы убивать вас. Поэтому я в последний раз предлагаю тебе убраться отсюда и больше никогда меня не беспокоить.

- Ты блефуешь, Леший, - сказал Хлыщ. - Или нет: ты просто сошел с ума. Ты знаешь об этом?

- Да, я сошел с ума, - печально согласился я. Это была истинная правда.

Больше я ничего не мог сделать для Хлыща. Я громко щелкнул пальцами, подавая знак своим маленьким сообщникам, чтобы они начинали.

- Да он просто смеется над нами, Хлыщ! - возмутился Дылда.

- Да, я просто смеюсь над вами, - подтвердил я снова, печально глядя, как по полу к его левой ноге уже подбирается трава Дурь. Трава Дурь при соприкосновении с голой кожей человека вызывает у него мгновенный разрыв сердца. Она вскарабкалась по его разбитой кроссовке, по грязному носку и заползла под штанину.