Перевернул.

В ответ с насмешкой звякнула пустота.

Игрок красноречиво развел руками, и бородач, ссутулившись, понуро скрылся за углом.

– А, это ты? – поднял взгляд на Сльядека игрок в сером. – Так где, говоришь, находится город Гульденберг? Неподалеку от Лейдена? Ну-ну!

Он весело рассмеялся и вдруг невпопад сообщил:

– Вон в том здании, со львами у входа, есть отличный концертный зал. Тебе понравится.

– За что вы меня? – спросил Петер.

Игрок помолчал, играя в чашечки сам с собой. По-настоящему, только без монетки.

– А ты меня за что? – откликнулся он. Словно как тогда, в «Eden'е», подрядился работать эхом.

– Я? Вас?!

– Ты! Меня! Что ж ты творишь, сукин сын! Ходит он! Бродит он! – руки мелькали стрижами в июньском небе. Чашечки менялись местами с неуловимой скоростью, слегка позвякивая. Казалось, это одна-единственная чаша кружится волчком, притворяясь троицей. Впору ухватиться за перила, дерево, фонарь, за что-нибудь, лишь бы не кинуться сломя голову в омут вращения, тщетно взывая: «Да минет меня чаша сия!». – Какой Яблонец? Какой Хольне?! Какой, к чертям, Витольд Хенингский, если никакого Хенинга отродясь не было?! Нету Хенинга! Нету Витольда! Истории он, гаденыш, слушает… Ушки у него, красавца, на макушке! Ты хоть понимаешь, что делаешь? Где ходишь, ноги б тебе переломать?!

Попятившись, Сьлядек отчаянно моргал. Смотреть на игрока было больно. Голос существа в сером вкручивался винтом, лязгал дисонансами, делаясь выше, напоминая женский. Вбивал знаки восклицания, как иглы под ногти. Знаки вопросов изгибались клещами. Многоточия кидались под ноги стаей псов.

Улица стонала.

– У меня абсолютный слух! Я знаю! Я слышу: кода Джакомо Сегалта Казановы, шевалье де Сенгаль, отзвучала четвертого июля 1798 года! Навсегда! В поместье графа Вальдштайна, в Богемии! И вдруг слышу: реприза… Бегу, спешу, недоумеваю: захолустье, никому не известная Пшесека, идиотский Бабий Брод, Сутулый Рыцарь… На двадцать тактов раньше рождения! Я ищу, надо мной все смеются… Ведь финал! – нет, звучит.