— А я вот не знаю, надо ли бояться капитализма. Ну да, первые несколько десятков лет будет труд­но. Но ведь потом-то все наладится. Если народ будет хорошо работать на пред­принимателей, то, может быть, уже через пятьдесят лет наступит облегчение. Ты посмотри, уже сейчас наши предприниматели подкармливают и демократические партии, и прессу. И ведь неплохо, уверяю тебя, кормят. А в будущем кое-что, мо­жет быть, перепадет и народу, если он будет так же верно служить предпринима­телям, как и наша пресса.Я слушал Векшина, кивал ему и думал, вспомнит или не вспомнит Рудольф, что должен мне сто рублей.

Не вспомнил.

Выпив кофе, он спросил, нет ли у меня водки, и когда я сказал, что и водки нет, и денег на водку нет, потому что мне теперь не платят пенсию, обиделся и ушел.

А я снова задумался, надо ли включать его в экипаж для переговоров с Парла­ментом Вселенной. Достоин ли он этой чести?

Порадовало другое...

Минут через пять после Векшина вернулась домой Полякова.

Я взял бутылку водки (водка у меня была, я обманул Векшина) и пошел к По­ляковой, и мы просидели весь вечер вместе. Уже выпив, я прочитал Поляковой стихи, которые должны были выйти в № 9, а теперь появятся в № 11 или № 12. Стихи такие:

Умирал на Марсе звездолетчик,

Красной пылью заволакивало след.

И в глазах, темнеющих, как ночи,

Догорал далекий звездный свет...

Гасли друг за другом поколенья В красной марсианской тишине...

И рассыпались в последнее мгновенье Звезды, как росинки на стерне...

Улыбнулся звездолетчик и затих Вдалеке от Родины-Планеты.

И стояла рядом, словно обелиск,

Голубая, как Земля, ракета...

Поляковой стихи понравились.

— Страшно, наверное, умирать вдалеке, — сказала она и заплакала.

Я попытался ее успокоить.

Обнимая Полякову за плечи, я гладил ее красивую коленку и шептал, что не надо так волноваться — в нашем полете безопасность гарантирована. Мы побе­дим пространство и время и свергнем иго Канта.