Волнует и еще что-то. Исчезает способность следить сразу за несколькими работами и за многими людьми. Нет уже той быстроты реакции, которая в течение долгих лет отличала тебя. Многого уже нет… Естественно, что ж поделаешь… И как бы невозможно ни казалось тебе жить без корабля, без неспокойной, но все еще любимой океанической судьбы, не забудь, что есть люди куда моложе – весь твой экипаж, например – и, может быть, просто пора уступить им место?

Отняв ладонь от глаз, он всматривался в темную глубину. Эдик все так же следил за приборами. Георг таращил глаза во тьму, ища хотя бы мгновенный отблеск прожектора. Он был еще малоопытен и не заметил того, что сразу бросилось в глаза Седому: темнота как-то сгустилась, это была уже не темнота воды, а гораздо более непроницаемая мгла грунта, поглощающего даже ничтожные остатки рассеянного в воде света.

– Мы где-то в ущелье, ребята, – сказал командир, внутренне радуясь тому, что это почти неуловимое изменение освещенности за бортом первым заметил все-таки он. – Мы точно идем по следу?

– Да, – ответил Георг. – Запах становится все сильнее.

– Ущелье или какая-то пещера. Эдик, дай общий свет!

На вершине купола вспыхнул прожектор. Его сложный рефлектор бросал свет во все стороны. Тьма отпрянула, но недалеко: на расстоянии десяти с лишним метров с каждой стороны она осталась, материализовалась, стала твердой и непроницаемой и превратилась в отвесные стены ущелья.

– Странно, – сказал Седой. – Мы плаваем в этих водах не первый десяток лет, но этого ущелья я что-то не припомню. Неужели они завлекли Инну сюда? – Он включил микрофон.

– Инна! – сказал он громко. – Инна! Если ты лишилась микрофонов, включи прожектор! Води лучом из стороны в сторону, пока мы не сообщим тебе, что видим. Мы вошли в ущелье, Инна. Медленно продвигаемся. Там, где мы, ширина ущелья достигает метров двадцати пяти – двадцати восьми. Ты представляешь, где мы? Отвечай, Инна! Отвечай!