Он рывком раздвинул ветхие от частой стирки шторы и со стуком открыл форточку. В широкий прямоугольный проем хлынул ледяной морозный воздух, показавшийся Юрию чистым и свежим, несмотря на выхлопные газы. Герань на подоконнике вздрогнула от порыва ледяного сквозняка, и Юрий отодвинул ее подальше от форточки, мимоходом заметив, что земля в горшке влажная, – видимо, тетя Маша заходила сюда с утра и полила цветы. Не задумываясь о том, что делает, он стряхнул пепел с сигареты в цветочный горшок и тут же, спохватившись, торопливо присыпал его землей, рассеянно вытерев испачканный палец о полу своей мешковатой куртки. Это было глупо, конечно, но комочек сигаретного пепла в мамином цветочном горшке выглядел кощунственно, словно Юрий всю жизнь ждал момента, когда можно будет без помех стряхивать пепел на корни герани и разбрасывать по углам окурки.

Фарфоровая пепельница, выполненная в форме толстой синей рыбы с позолоченными плавниками и широко разинутым белым ртом, отыскалась на подоконнике в кухне. Она стояла здесь всегда – с тех пор, как ее в незапамятные времена подарили отцу сослуживцы. В ней всегда было полно окурков, но теперь она сияла чистотой, и Юрий раздавил в ней сигарету со смутным чувством вины.

Он вернулся в комнату и наконец-то сбросил с плеча ремень сумки. Лежавший на дне сумки пистолет глухо брякнул о паркетный пол.

– Я вернулся, – громко сказал Юрий.

Пустая однокомнатная квартира ответила ему глухой ватной тишиной, которая поглотила его голос. Бренчавшее этажом выше неумелое пианино и время от времени раздававшийся негромкий металлический стук по трубам парового отопления только подчеркивали эту тишину. Юрий нарочито громко вжикнул “молнией” куртки и бросил осточертевшую хламиду на диван.