– Ты же сама с нами сидишь, – вставил Бабукин, – и пьёшь с нами наравне…

– А что мне прикажешь делать, когда твои оглоеды за стол садятся? На кухне торчать, огурцы вам из банки выковыривать? Во! – Ирина показала мужу под столом дулю.

– Вот так каждый день, – Бабукин с тоской посмотрел на инспектора загса, снова скромно опустил глаза и добавил: – И каждую ночь. Скандалит, ругается… Сил никаких нет.

– Сил у него нет! Слыхали? А у меня откуда силы берутся тебя обстирывать, штопать, готовить? Одним словом, разводите нас – и дело с концом!

– Успокойтесь, Ирина Константиновна. Расторжение брака оформить мне недолго. Может быть, мы сможем того… наладить… Помириться-то не пытались? Сколько лет вы состоите в браке?

Супруги молчали. Женщина в очках подняла руки над столом и стала сжимать и разжимать кулачки, потянулась, помассировала пальцами виски и продолжила свою пытку:

– Дети у вас есть?

– Какие дети! Полгода уже, нет… – Владимир Иванович стал вспоминать что-то, глядя в потолок, – шесть с половиной месяцев порознь спим.

– Нет у нас детей! – отрезала Ирина Константиновна и опять саданула мужа локтем в бок.

– Как много мы насилуем… – начала вдруг тёмненькая, что помоложе, неожиданно низким голосом (Бабукины вздрогнули), – как много мы насилуем нервы наши по пустякам. Вы подумайте: женщина, нежнейшее создание, ждёт мужа дома. Мужчину ждёт. Трепещет. А он является с друзьями… Водка эта мерзкая… Ах! – она снова уткнулась в книгу.

– Позвольте, – Бабукин забарабанил пальцами по столу, – вы же не в курсе, так сказать, дела…

– Ах, я всё, всё знаю. Она вас не понимает, ругается… Сварливая толстая баба…

– Это я толстая? – взвилась Ирина.

– Ах, я в переносном смысле, милая, в переносном. Ну, не толстая, ну, жёлчная, неряшливая. Понимаете? Для него толстая, для него неряшливая, не для меня, конечно. Он вас любит. И вы его любите. Просто вы все эгоисты, – и она с удовольствием повторила: – Э-го-ис-ты! Это я вам как врач говорю.