— Глупо. Остался бы жив — уволил бы к хренам. Не за лень, не за пьянство — за вранье. Дальше давай.

— Так спрашивай на нужные тебе. А то я болтаю по-стариковски абы что… Спрашивай, уточняй, пока еще мне память не до конца возрастом отшибло. Думал ли я когда, что доживу… за восемьдесят перешагну… выброшенным из жизни чахлым старцем…

— Ничего себе — выброшенным, Вадим Тиберьевич! Одно из самых крутых изданий Питера на дом приезжает, об интервью упрашивает…

— А… Это все так, суета… жизнь прошла, словно не было ее… О чем, бишь, мы?

— О товарище Черных, о черном резиденте.

— Ну… что еще тут можно… Да, черный резидент. Не сказать, чтобы совсем рядовой случай, но довольно обычный в истории разведок. Разве что прикрытие у него было очень уж… экстравагантное.

— Какое?

— Хы-хы… Наш был человек, воистину патриот, не пожалел себя для Родины. Ему когда Героя Союза давали — ни у кого из сведущих даже не скрипнуло в голове — позавидовать, там, или грязью облить, хотя бы в приватных разговорах… Все понимали: горбом заработал, тяжким трудом заслужил! Внешность у него оказалась располагающая к некоторым авантюрным соблазнам со стороны нашего оперативного центра… Москвич, ростом невысок, полноват, плечики покатые, руки-ноги коротковаты, глазки круглые, нижняя губа припухлая и слегка отвисшая, брови серпиками, волосы ежиком, даже эпикантус присутствовал… Короче говоря, наши хирурги великолепно и легко замаскировали имеющуюся внешность под синдром дауна, в то время как мы подменили его самого на местного дауна, весьма удачно подменили, бескровно, осуществили переезд из Сиракуз в Палермо… — и стал Черных работать. Никто его не трогал и не потрошил, ни контрразведка, ни мафия, для всех он был вроде мебели, никто при нем не таился… А это, дорогой Антон, ценнее золота и живой воды, ибо он — видит людей вокруг, видит такими, как они есть, а они его — нет! Время от времени нам приходилось менять его окружение: сиделки, родственники опеки, святые отцы… Денег для него Москва не пожалела, организовала типа огромного наследства от кого-то там, которыми он сам пользоваться не мог, в силу якобы недееспособности, как и всякий даун, однако, формально — владел.