– Не знаю, – Громов покачал головой. – Теперь я ни в чём не уверен. У советника Маканина тоже свой мир, он тоже добивается его овеществления, и кто может сказать, кроме самого господина советника, что это за мир и есть ли в нём место для России?

– Так, – сказал Лукашевич. – Тебе не кажется, Костя, что ты перегибаешь палку?

– Смотря какую палку…

– И бежишь впереди поезда.

Громов словно очнулся и озадаченно посмотрел на Лукашевича:

– Какого поезда?

– Всё того же. Проблемы, Костя, надо решать по мере их возникновения. Если будет война, значит, будет война, и мы не самые плохие солдаты в этой овеществлённой реальности. И не думай ты за нас. Мы знали на что шли, когда произносили слова присяги.

– Как у тебя всё просто, – обронил Громов. – «Не думай» – и дело в шляпе.

– А то! – горделиво сказал Лукашевич. – Всё в конце концов образуется, Костя, – Алексей наконец решился употребить этот стандартный фразеологический оборот, а потом добавил классическую, но малоизвестную поговорку, прекрасно зная, что уж она-то должна подействовать на все сто: – «И это тоже пройдёт».

Громов наконец улыбнулся.

– Где вычитал? – поинтересовался он.

– Плохо ты всё-таки знаешь своих друзей, – улыбнулся в ответ Лукашевич.

– Ну что ж, спасибо, Алексей, – поблагодарил Громов. – Если всё обстоит именно так, как ты описываешь, значит, есть у нас надежда.

– Надежда умирает последней! – изрёк Лукашевич очередной общеизвестный афоризм.

– Давай пить чай, – предложил Громов.

– Давай.

Лукашевич долил в стоящий на столе электрочайник воды из трёхлитровой банки, вставил вилку в розетку. Они стали ждать, когда закипит вода.

– Порой мне кажется, что всё это: и то, что с нами уже произошло, и то, что происходит, и то, что ещё произойдёт, – всё это сон, – признался Громов. – Что сейчас проснусь в том пансионате в Прибалтике – помнишь – и мы втроём: я, ты, Лёха – снова пойдём смотреть «Пиратов»… И даже не кажется – я хотел бы, чтобы всё это оказалось сном…