Теперь он был один. Совершенно один.

На другой день он стал ощущать первые угрызения совести. Ему вспоминались ее голос и ее лицо, их первые счастливые дни. Он перебрал в уме все прежние разногласия и увидел ясно, что часто бывал не прав. Он сознавал, что относился к ней несправедливо, что всегда думал только о себе. Она ведь не для себя хотела, чтобы он закончил книгу, а ради него. Он был невыдержан и жесток, и ссоры, убивавшие их любовь, случались по его вине.

Он думал о том, с какой готовностью и радостью согласилась она искупаться вместе, – в надежде, что это знак примирения.

По мере того как подобные мысли посещали его, мука и раскаяние заполняли его сердце. Она была единственной, кто ответил на его любовь, кто видел в нем нечто большее, чем маленького человечка, склонившегося над гроссбухами в тихом офисе, – а он убил ее.

Он шептал ее имя, но она ушла, умерла, и виною тому был он. Он упал на землю и зарыдал.

В последовавшие недели он, хотя и безумно по ней тосковал, стал примиряться с этой потерей. Он почувствовал, что нечто очень важное вошло в его жизнь и изменило его навсегда. Совесть жалила его за совершенное убийство, но эта была сладостная боль.

Пять месяцев спустя его спасли. С громадного парохода спустилась маленькая шлюпка, и матросы помогли ему вскарабкаться в нее. Его доставили на борт, подняли по веревочной лестнице, накормили, дали выспаться, и, вполне придя в себя, он предстал перед капитаном.

Капитан, маленький седой человек в вылинявшей форме, указал ему на стул рядом со столом.

– Сколько времени вы пробыли на острове? – спросил он.

– Не знаю.

– Вы были один? – спросил капитан вежливо. – Все время?

– Нет, – ответил он. – Со мной была женщина. Дорин Палмер.

– Где же она? – удивился капитан.

– Она мертва. – И он заплакал. – Мы спорили, ругались, и я убил ее. Я утопил ее, и тело унесло в море.

Капитан глядел на него, не зная, что сказать или сделать, потом решил не делать ничего, а просто по прибытии в Сиэтл сдать спасенного властям.