В шагах ста - аэровокзал. В густо засиненном воздухе, не похожем на воздух пасмурного утра и осеннего вечера, виднелся обыкновенный деревянный дом. На крыше - желтая большая труба. К деревьям, голым и черным, протянулись провода. Где-то в овражке чихает движок. Свет попадает на присмиревшие деревья за домом. Они красные на макушках. На разлапистой сосне хлопьями пристроился снег.

- Ну, мужики! - Старик Вениамин Харитонович поглядывал на Хатанзеева. - В вокзал, что ли, попрем?

- Зачем? - недавний солдат отряхивался от снега. - Или северный ветерок бьет русского мужичка?

Прямо на снегу он стал накрывать стол. Ваня всем так и говорил: выйдем на моей земле - загуляем! Ловко нарезанная колбаса укладывалась стопочками рядом с подмерзающими дольками лука. Бутылку спирта вынули из вещмешка. Она приятно побелела.

Все стояли в нетерпеливом ожидании. Стол постепенно становился царским. Кравчий Ваня старался не упасть в глазах общества - подрезывал сала, разворачивал крупные свежие помидоры, которые, видно, умненько сохранил, открыл две банки с маринованными огурцами.

- Тешь мой обычай! - Поглядел на старика. - Садись в головах! Ты тут долго был! - И вдруг присмирел: - Я два года, товарищ старшина, - это уже к недавнему своему старшине, которого вез к себе, - все это видел во сне! Вы рано утром будите нас: "Падйоом!" А я еще бегу да бегу по снегам. И каждый раз туда, туда! - Махнул рукой в сторону от вокзала.

- Шоб ее разбомблило, Ваня, эту твою землю.

Старик Харитон Вениаминович тяжело вздохнул.

Миша Хоменко, новоиспеченный на севере летный диспетчер, следовавший этим же рейсом, уловил в слове разбомблило родные мотивы и нервно рассказал, как его недавняя квартирная хозяйка ругала мужа: "Ханыга! Не можеш питы два видра андрациту прынесты? Я, баба, повынна их перты? А ты, ледарцуга, на лисапеди не хочеш прывезты?". Голос у Миши был трогательно чувствителен.