Этот гигант на целые полголовы выше меня. В левой руке он всегда держал так называемое жало — короткий гибкий хлыст примерно восемнадцати дюймов с электрошокером на конце. У него была пренеприятнейшая привычка бросаться на человека, хватать его за отвороты одежд, подтягивать рывком к себе, а потом орать ему в лицо так громко, будто тот находится от него по меньшей мере в сотне футов. Причем операцию эту он проделывал даже тогда, когда собирался сказать кому-то просто «доброе утро», а уж когда он пребывал в возбужденном состоянии, то неизменно подкреплял свои слова похлопыванием хлыстом по ноге собеседника, как бы подтверждая этим самым каждое из сказанных слов. Очень болезненная процедура, должен сказать. Таким образом, общение с Ломбаром Хисстом вселяло в его подчиненных по меньшей мере робость.

Кабинет его в любое время чем-то походил на берлогу дикого хищника, а сейчас — и более того. Две скамьи, используемые для допросов, были перевернуты, на ковре валялся растоптанный в приступе ярости калькулятор. Хисст так и не включил свет, и закатный полумрак, вползавший в комнату через зарешеченные окна, окрашивал все в красноватый цвет. Создавалось впечатление, что Ломбар Хисст покрыт запекшейся кровью.

Как только я вошел в кабинет, он тут же ракетой взвился со своего места и, швырнув мне прямо в лицо какую-то скомканную бумагу, схватил меня за отвороты мундира так, что лицо мое оказалось в каком-то дюйме от его носа.

— Полюбуйся, что ты натворил! — заорал он так неистово, что зазвенели оконные стекла, и тут же ткнул электрошокером мне в бедро. — Почему ты не прекратил это?!

Наконец Хисст разжал пальцы, и мне удалось немного отступить назад. Но тут он заметил валяющийся на полу бумажный комок, быстро нагнувшись, поднял его. Но прочитать бумагу он мне не дал, а просто снова швырнул ее мне в лицо. Я, естественно, не посмел спросить, в чем все-таки дело, и попытался завладеть бумагой. Я догадался, что это какой-то формуляр, официально заполненный, судя по штампу в смятом углу. Полностью расправить бумагу мне не удалось, потому что ударом жала по запястью он выбил ее у меня из рук.