Он высадил свою пассажирку, деловитую и очень разговорчивую старуху, курившую “Казбек” и со знанием дела костерившую президента, возле метро “Войковская” и решил немного постоять здесь в надежде, что еще подвернется клиент. Место здесь было бойкое, последний государственный таксомотор, взяв пассажира, уехал со стоянки на глазах у Кольцова, и Иван решил, что долго ждать ему не придется. Он опустил стекло со своей стороны, чтобы выветрилась оставшаяся после разговорчивой старухи папиросная вонь, закурил свой неизменный “Кент”, немного покрутил радио, но в конце концов махнул рукой и скормил магнитоле кассету с песнями Михаила Круга. Ему нравилась лагерная лирика, и Кольцов считал это лишним подтверждением того, что он – истинно русский человек. Как известно, от сумы да от тюрьмы зарекаться не стоит, и лагерная романтика, похоже, сидит у русского человека в крови.
Спустя десять минут седока все еще не было, зато " на стоянку, тускло поблескивая рябыми от шпатлевки бортами, вкатился латаный-перелатаный “Опель” Зайцева. Кольцов улыбнулся и не спеша вылез из машины. Дождик, слава Богу, прекратился, но, судя по низким серым тучам, намертво зависшим над городом, это было ненадолго.
Зайцев заглушил двигатель и тоже выбрался на мокрый асфальт стоянки, разминая затекшие ноги. Они обменялись рукопожатием. С нижней губы Зайцева свисал потухший окурок сигареты, а его похожее на печеное яблоко лицо сегодня имело нездоровый сероватый оттенок. Кольцов подумал, что виной этому сумеречное освещение, и с внезапной грустью ощутил, что совсем скоро опять наступит зима.