— Что ж, мне кажется, нам нужно провести небольшую кампанию, — сказала Яна.

— Мы создадим для них песни, чтобы они поняли, — откликнулась Клодах.

— Круто, — вступил в разговор Диего. — Как в старые добрые времена на Земле. Если бы у меня была гитара!..

— Что это? — поинтересовалась Банни.

— Музыкальный инструмент. Они были у всех певцов, в прежние времена исполнявших песни протеста. В банках памяти, там, в моем.., прежнем доме есть несколько прекрасных шахтерских песен.

— Жаль, что у тебя нет этого инструмента, — сказала преданная Банни.

— Мне тоже жаль. Только я все равно не знаю, как на нем играть.

— Бьюсь об заклад, ты мог бы научиться! — заявила Банни. — У тебя песни получаются лучше, чем у тех, кто всю жизнь занимался сочинительством.

— Баника, — жестко оборвала ее Клодах, — любая песня хороша, когда она передает то, что хочет сказать певец.

— Конечно, Клодах. Я знаю. Но у Диего выходит лучше. Он говорит то, что хочет сказать, и так, чтобы все это поняли. Вот и все, что я хотела сказать.

Клодах улыбнулась и лукаво подмигнула Шону и Яне:

— Тогда все в порядке, дорогая. У него и вправду хорошие песни.

Весь недолгий путь к дому Клодах они обсуждали мелкие детали того, что следует говорить в поселениях — как в тех, чьи жители поддались на посулы Компании, так и в тех, где, по уверению Клодах, на людей можно было рассчитывать.

Когда они добрались до дома Клодах, оказалось, что во дворе собрались практически все жители Килкула. Разглядывая двор, Яна осознала, что снега почему-то нет. Весь поселок казался похожим на свалку: мусор, прежде укрытый снегом, разбросанные по двору вещи, все, что было потеряно за зиму, оказались теперь на виду — не говоря уж о помете многочисленных кошек, собак и лошадей, живших рядом с людьми. Без снега крыши домов выглядели неряшливо залатанными, а стены — обветшалыми, несмотря на то, что были покрашены в веселые пастельные тона. Все и вся было заляпано и вымазано грязью.