Кутузов лежал с закрытыми глазами, плавая в какой-то трансцедентальной запредельности. Неподалеку от их камеры кто-то дубасил в дверь. Долго, с разной интенсивностью. Затяжной крик, топот, и снова топот, и стук в дверь.

Это, конечно, был не сон, а лишь неглубокий, смешанный со сладкими видениями пересып. Когда он просыпался и осознавал, где его руки, ноги, глаза и уши, ему становилось до такой степени муторно, что в один такой момент он не выдержал и шибанул головой в стену.

Нет ничего страшнее в неволе, чем утро. Если есть ад, то именно в это время суток и именно в тюрьме. Те же самые речи, те же самые запахи, те же самые уплывающие взгляды и всепоглощающая кругом сирая казенность.

В один из таких часов Ящик разговорился. Он сидел на нарах, скрестив ноги по-турецки, курил и, словно артист на репетиции, вел монолог:

— Когда я ее поимел, мне захотелось ее убить. Всех баб и всех проституток повесить на столбах, чтобы мужики шли и радовались. Соседка тетка Зинка по пьяни мне рассказала, что моя муттер меня не родила, как все нормальные женщины, а абортировала. В семь месяцев и… отнесла в ящике из-под пива на свалку. Меня, рот-фронт, практически уже засыпали мусором, и лишь случайно один бомж, собирая бутылки, на меня наткнулся. Хорошо лето, хорошо кругом разная бумага и тряпье, а ведь там и банки, и стекло, и всякое говно… А я в нем — кусок мяса, лысый, как мой член. Как я их всех не-на-ви-жу…

Ящик заскрежетал зубами, поднес свою ладоньлопату к глазам и надолго заткнулся.

Генка слушал, не верил. Потом засомневался: «А почему, собственно, такому не быть? Ведь я же из нормальной жизни в одно мгновение перелетел в совершенно другой мир, и скажи мне кто-нибудь об этом еще утром двадцать пятого января, разве бы я поверил?»