В покоях жреца, примыкавших к главной молельной комнате храма, царил полумрак. Нежный огонек, дрожащий в светло-розовом алебастровом светильнике, метался по длинным, узким сосудам с благовониями, черным маскам богов, развешанным по стенам, кинжалам в блестящих ножнах, свиткам папируса.

Отставив кубок с ячменным пивом, Эйе подошел к ларцу и осторожно извлек ожерелье. С шести золотых цепей всемогущий Атон [5] , сверкая десятками разноцветных камней, протягивал тонкие руки-лучи. Завораживающая прелесть ожерелья таилась именно в рассыпанных по обеим сторонам подвески бирюзе, сердолике, лазурите, зеленом полевом шпате и красной яшме. Асимметрично выступающие грани камней, взрывающиеся яркими цветами, вызывали одно-единственное желание: защелкнуть на шее застежку ожерелья.

Эйе довольно хмыкнул. Ювелир сделал в точности то, что от него требовалось. И именно поэтому он отправился в царство мертвых. К чему свидетели, знающие, насколько убийственна эта красота?

Убрав ожерелье, жрец опустился в кресло и устало закрыл глаза. В его памяти, как лодки по Нилу, заскользили картины недавнего прошлого.

Вот фараон Эхнатон, скрестив руки на отвисшей, как у много раз рожавшей женщины, груди, распоряжается:

– Отныне земля Египетская не станет почитать Амона [6] . Все храмы в Фивах [7] надлежит разрушить. И никаких сфинксов у главного пилона [8] Карнакского храма, слышите, никаких! Жрецы Амона должны принести клятву Атону, а тем, кто не желает почитать всемогущего бога Солнца и меня, сына его, нет места в новом городе Ахетатоне, который предстоит воздвигнуть между Фивами и Мемфисом [9] . А имя мое надо говорить так: Эхнатон, полезный Атону. Имени Аменхотеп больше нет. Как больше нет и Амона!..

И стучат инструментами каменотесы, с уст жрецов – в том числе и его, Эйе, – льется патока похвалы новому божеству. Вдохновленный фараон слагает гимны Атону. А за всеми этими переменами враги Кемет [10] незаметно приближаются к египетским землям…

И еще одна сцена.