— Ну, я вообще, — замявшись, сказал Х-арн.

— Ну а если вообще, так знайте, что женщину как идею я очень даже люблю и чту и ничего выше женщины в идейном смысле слова не поставлю, даже идея государственности для меня на втором месте после женщины. Но, простите, конкретное проявление женственности в конкретных обстоятельствах... сами понимаете...

— Да, да, конечно, — согласился Х-арн, смутно понимая, с чем он соглашается, и злясь на себя за эту торопливость, в которой он усмотрел свою подчиненность ученому толстячку.

— Так что, какой же я вам женофоб, милейший? Я в свое, знаете ли, время страшно обожал... — он снова навел на Лидию самодельный бинокль и, помолчав, добавил: — А вот таких... это ваша женщина?

— Моя, — осторожно, нейтрально ответил Х-арн, не зная, сказать об этом с гордостью или с сожалением.

— Да, это заметно, — с глубокой задумчивостью в голосе произнес собеседник. И опять было непонятно, порицал он Х-арна или одобрял.

— Спорим на что угодно, — продолжал толстячок, — что ее зовут как-нибудь Лидия, или Фидия, или Мидия... в общем, что-то в этом роде? Спорим? — улыбнулся он Х-арну. Причем улыбнулся так мило и настойчиво, что Х-арн, которого поразила проницательность толстячка, ответил ему такой же улыбкой.

— Вы угадали. Ее зовут Лидия.

— Почему это угадал, — обиделся толстячок. — Я просто знаю женщин, а этих в особенности, этих Лидий. Вот их-то я и любил больше всего.

— Зачем же вы назвали Лидию гадостью? — съязвил Х-арн.

— А вы считаете женщину чем-то иным? — искренне удивился тот. — Человек вообще так устроен, что обожает всякую гадость. А эту, — он ткнул пальцем в выходившую из воды Лидию, — в особенности. Так вот, как всякий нормальный человек... ничто человеческое мне не чуждо.