Только не хорохорься, не делай вид, будто ты еще вполне и еще ох как можешь, если понадобится начать все сначала. Будешь, мол, снова глубоко дышать и строить хитрое выражение лица, как будто что-то имеешь в виду и при случае можешь нечто такое выкинуть, т.е. свежее и оригинальное, как бы невзначай, а по сути - для аплодисментов. Только тихо будет, мой дорогой, в зале, тихо и холодно, ибо ты уже окончательно вышел из моды. Ты вышел, а я только вхожу, но увы, тебя с собой не приглашаю.

И перестань постоянно целовать мои руки с таким видом, будто к ним никто не прикасается. На что ты намекаешь - что я не вечна, что кожа моя скоро потеряет живой молочный цвет, а пальцы изогнутся и перестанут доставлять мне радость? Но ведь это подло и мерзко, постоянно мне напоминать о безграничности времени, а потом нагло пользоваться да еще и заявлять, будто я и есть цель твоего низкого, бестолкового существования. Да и есть ли у тебя цель? Поворотись на себя, подойди к зеркалу, посмотри - ты запутался в трех соснах и не знаешь уже, во что верить, а чему доверять. Вот он и есть твой лес, твоя роща, твои непроходимые заросли. Ты потерялся между тремя вертикальными линиями и как насекомое-паразит ползешь, куда бог на душу положит, лишь бы не стоять на одном месте. И сбрей наконец свои отвратительные усы, они щекочут меня между пальцами и возбуждают во мне отвращение к одиночеству.

И чем ты гордишься? Что написано на твоих потрепанных знаменах, куда зовешь, потрясая аляповатыми штандартами, где наконец она, твоя армия, кто положит за один твой ласковый взглядик хотя бы не жизнь, а личное спокойствие? Ты все промотал, прокутил, растерял. И теперь осталось одно, прочтенное однажды на желтом лакированном автомобиле в порту Джона Кеннеди в Нью-Йорке: Do not follow me, I do not know where I am going. Ты часто смеялся над этой мерзостью, а потом написал ее на моем запотевшем окне, и теперь она каждый раз проступает, если на улице идет дождь.