Она стала звать акушерку или нянечку, но и без того слабый ее голос заглушал храп соседки: как ни кричала Зинаида о помощи, но помощи все не было. "Вот ведь расхрапелась, скважина",- непривычно для себя зло опять подумала она о соседке. Акушерка пришла-таки: то ли крики Зинаиды услышала, то ли сама проведать рожениц шла, а как увидела, что меж ног у Зинаиды уж головка плода начала врезываться, так ее как ветром сдуло - мигом сбегала за врачом. Доставили Зину в родзал, и, понятное дело, кесарево сечение, рекомендованное докторами, делать уже было поздно. Зинаида рожала в муках, она всеми силами сдерживала крики и стоны, но боль пронизывала ее, а от крика становилась полегче. И потом она так устала сдерживать себя за такую еще короткую свою жизнь, что, наконец, напрочь забыла о своей выдержке и кричала, как Бог на душу положит: Что-то делали с Зинаидой врач и акушерка, но она ничего из их действий не ощущала. Слышала только, как врач, акушер-гинеколог Анна Ивановна с немецкой фамилией Кох, самыми распоследними словами "чехвостила" акушерку, молоденькую еще совсем, только что закончившую медучилище. Кох орала отборным благим матом: "Растудыт твою туды в душу мать:". Такого забористого мата Зинаида, не в парниковых условиях взращенная, и от самых ругливых мужиков в жизни своей не слыхивала. Кох - высокая, под два метра, женщина с не по-женски крепкими руками, сама белокурая, с лицом (когда ругалась) некрасивым, от злости - перекошенным. Схватки у Зинаиды, хоть ты тресни, совсем стали слабыми, а ребенок ни туда-ни сюда. Уж почти вылезшая мордашка, и без того нерозовая, и совсем синеть стала. Наложили Зинаиде на живот бинт широкий, а акушерка и нянечка под команды врача - ну давить на Зинкин живот в начале каждой слабой схватки. Акушерка Люба и нянечка Маня, стоя по бокам Зинаидиного живота, из сил выбились, помогая родиться ребеночку, но все без толку.