Она прожила у нас три дня. А потом… потом мой Отец, хоть и не такой импульсивный и взрывной, как мама, а напротив, очень терпимый и добрый, не выдержал. Однажды он пришел с дежурства и увидел ее, пьяную до бесчувствия. Она спала на кухонном столе. Отец отправил ее в вытрезвитель, а потом, когда ее выпустили, целых шесть месяцев с ней не разговаривал.

Элина, похоже, вспомнила то же самое. Лицо ее еще больше вытянулось, во взгляде появилось что-то жалкое. Но сейчас она выглядела более естественно, чем минуту назад.

Я положила руку ей на плечо.

— Сделать тебе яйцо всмятку?

Она не ответила, только покачала головой, наблюдая, как я намазываю гренок анчоусной пастой. Боясь поддаться жалости, я быстро съела его и убежала.

Было уже половина десятого. Утренний поток транспорта шел на убыль, я сравнительно легко проехала через Белмонт и выехала на главную магистраль. Правда, потом, ближе к Лупу, начался участок, где шли строительные работы, и движение застопорилось. Стал скапливаться транспорт. Проезжая отрезок между Эйзенхауэр и Тридцать первой улицей — на мой взгляд, самая перегруженная в мире восьмирядная полоса, — я увидела, что он буквально запружен машинами — образовалась гигантская пробка. Улочки, ведущие на юг, вообще были перекрыты из-за ремонтных работ, а здесь десятки машин пытались маневрировать между ремонтными заграждениями. Моя малолитражка, пробираясь по дороге, опоясывающей стройку, оказалась зажатой между двумя шеститонками. Справа весь асфальт был снесен, виднелись оголенные крепежные конструкции, похожие на змеиное гнездо: то там, то сям, казалось, поднимается голова, готовая укусить.

Поворота на Лейк-Шор-Драйв я вообще не заметила, пока не оказалась у заграждения, блокировавшего выезд. Из-за шеститонки, сидевшей у меня на хвосте, я даже не могла подать назад. Стиснув зубы, поехала вниз по Тридцать пятой, а потом свернула и боковыми улицами добралась до Сермак.