В три часа дня я прекратила поиски. Я была в панике. Поехала к себе в офис и стала звонить дяде Питеру — на такое я могла решиться лишь в состоянии крайнего отчаяния.

Питер на девять лет моложе Элины. Он первый из нашей семьи, а может быть даже единственный, не считая моего кузена Бум-Бума, сумел в жизни чего-то добиться. Вернувшись из Кореи, он пошел работать на скотобойни. И быстро сообразил, что деньги зарабатывают переработчики мяса, а не польские эмигранты, разбивающие молотом бедные коровьи головы. Заняв сколько мог денег у друзей и родных, он открыл собственное дело — фабрику по производству сосисок. А дальше — классическая схема американской мечты.

Когда скотобойни переехали в Канзас-Сити, где-то в начале семидесятых, он тоже переселился туда. Теперь у него огромный дом в фешенебельном Мишн-Хиллз, жена летает за тряпками в Париж, дети учатся в дорогих частных школах и развлекаются в летних лагерях, а сам он ездит на «ниссане» последней модели. И отдалился, как только мог, от малоимущих членов семьи.

Мой офис в Палтиней уж точно не из самых шикарных. Здесь, в южной части Лупа, в отличие от процветающего в последние годы запада, и цены ниже, и комфорта поменьше. Подземка сотрясает окна четвертого этажа, беспокоя голубей и грязь, покрывающую стекла.

Мебель у меня самая что ни на есть спартанская — с полицейских аукционов и распродаж. Гравюру Уффицы над каталожным шкафом я в прошлом году сняла — уж слишком она казалась бесцветной и мрачной на фоне мебели оливкового цвета, — а на ее место повесила несколько цветных фотографий с картин Нела Блэйна и Джорджа О’Киффа, и все равно мою контору трудно принять за центр международного бизнеса.

Питер был тут однажды семь лет назад, когда привозил троих своих детей показать Чикаго. Он прямо-таки раздувался от важности — наверное, сравнивал свой уровень жизни с моим.