Я ускользнула от них и тут вдруг увидела Розалин, которая разговаривала со Шмидтом и Мартинецом; к моему величайшему изумлению, они указывали пальцами прямо на меня. Розалин заметила, что я смотрю на них, и одарила меня ослепительной улыбкой; сверкнул стальной зуб — память о нищем детстве. Она очень серьезно ответила что-то подрядчикам и жестом пригласила меня подойти. Тяжело вздохнув, я стала пробираться к ней.

— Вик Варшавски! А мы как раз говорили о тебе. Ты ведь знакома с «малышом» Луисом? Он мой двоюродный брат. Мамина сестра вышла замуж за немца, там в Мехико… и потом всю жизнь жалела. Ну представляешь, эти старые любовные истории? — Она весело рассмеялась. — А знаешь, нам может понадобиться твоя помощь, Варшавски.

— Мой голос тебе обеспечен, Роз, ты это знаешь.

— Я говорю не об этом, — но закончить она не успела: подошел Бутс с Макдональдом. Последний лучезарно мне улыбнулся и увел ее в дом. — Подожди меня на крыльце, я через часок вернусь! — хрипло крикнула она через плечо и исчезла.

Я смотрела ей вслед вне себя от ярости. У меня мужская профессия, видимо, из-за этого все считают меня крутой бабой. Но если бы я действительно была крутая, мне давно уже следовало бы двигаться в сторону Чикаго. Вместо этого… вместо этого… я вдруг неизвестно почему почувствовала на себе ответственность… Лотти Хершель говаривала, что чувство ответственности развито у меня с детства — я была единственным ребенком в семье, мне пришлось ухаживать за родителями во время их болезни. Ну просто не могу отказать, когда кто-то говорит, что нуждается в моей помощи. Наверное, Лотти права. В эту минуту, во всяком случае, воспоминание о родителях в сочетании с запахом жареного мяса вызвало у меня тошноту. На мгновение я почувствовала некое свое сродство с убитым животным. Я тоже окружена враждебной толпой, как та корова, которую кормили только для того, чтобы потом зарезать и съесть. Нет, не полезет в меня это мясо. Когда распорядитель объявил, что он приступает к разделке туши, я, сгорбившись, ушла.