Здравствуйте, Николай Харитонович. Красильников покосился направо, у калитки Хорькова появился еще один местный пенсионер-дачник, Николай Харитонович Самохвалов, совершавший по обыкновению местный моцион. Каждое утро он неизменно прогуливался по дачному поселку, не забывая поприветствовать роющихся в земле соседей. Как всегда, на нем была одета идиотская белая панама, напоминающая исполинский чепчик, и чудовищно старомодный серый пиджак. Наряд, как и маршрут, тоже никогда у него не менялся. Самохвалов приветливо покивал Виталию Петровичу, внимательно вслушиваясь в разговор. Поселок жил своей жизнью. Где-то лаяли собаки, кто-то кого-то отчаянно звал помочь ему с теплицей, пока еще не слишком жарко. В доме на соседней улице дико орал сквозь помехи телевизор. С шоссе мягкими волнами накатывался шум моторов. В речке плескались и кричали звонкими детскими голосами. Жара обещала опять подползти к тридцати. Взвизгнув шинами, мимо них лихо пронесся черный БМВ с наглухо затонированными стеклами, из-за которых громко бухала музыка. За машиной оставался длинный шлейф пыли, в котором утонул стоявший ближе всего Самохвалов. Хорьков отвернулся и смотрел, как авто заворачивает к трехэтажному коттеджу из белого кирпича. Того самого, в котором был телефон. Стекла в доме были столь же непроницаемы, как и в автомобиле. - И не говорите, Евгений Борисович, - сказал Самохвалов мрачно. Панаму он снял и теперь ей обмахивался. - Совсем житья от них не стало. Распустились. Давеча вот к Сергеенко на дачу залезли. Стащить не стащили, нечего было, зато разгромили все, злость вымещали. Вот и к Виталию Петровичу залезть могли, отморозки. Хорьков сочувственно покивал. Красильников не среагировал. - Я бы их стрелял, иродов, - сказал Самохвалов с выражением. Слова повисли в воздухе. Солнце набирало обороты и готовилось жарить вовсю. Некоторое время они постояли молча, потом Самохвалов взмахнул своей панамой последний раз и водрузил ее на обширную лысину. - Ну, ладно, - сказал он, - пойду я.