Эти мысли принесли успокоение, и он заснул тяжелым сном, очнулся от которого только далеко за полдень с больной головой. Вроде бы этой ночью он еще два раза просыпался и слушал, как крысы скребутся в подвале, и даже хотел пойти вниз и прогнать их, чтобы они не обгрызли лицо мертвеца, но почему-то побоялся. Так или иначе это была череда тихих спокойных дней - жаркий май плавно переливался в не менее жаркий июнь, и молодая листва на хорьковской яблоне посерела от налета пыли. Прозрачными вечерами воздух далеко разносил звуки и можно было слышать, как поют в соседней деревушке, расположенной ниже по течению речки. Ярко-синее небо по утрам, белесое в полдень и хрустальной чистоты вечером. Самолетные следы и оранжевые закаты, растущая луна по ночам. В поселке было сонно, и их с Хорьковым улицу посещали исключительно редко. Пару раз приходил Самохвалов и привычно ругал богатых соседей. Неопознанный лихач на дряхлом рыдване раскатал серую кошку, жившую в доме напротив. Хозяева поубивались и отправились закапывать ее в лес, сквозь зубы грязно матеря неизвестного водилу. Красное пятно на месте, где упала кошка, некоторое время неприятно выделялось, а потом его скатало пылью в бурого цвета комочки. В леске отчетливо пел соловей. В воскресенье в дверь красильниковского участка неожиданно постучали. Он отставил грабли, которыми аккуратно рыхлил неподатливые грядки, и пошел открывать. За оградой стоял Хорьков. Странно одетый - потертый серый пиджак и более-менее сохранившиеся серые же брюки. Но, можно сказать, при параде, ибо кроме как в драной спецовке Виталий Петрович его никогда не видел. Глаза у Хорькова были покрасневшие и отекшие, словно он плакал или пил, не переставая, все последние три дня. А, может быть, то и другое вместе. - Ну? - сказал Красильников слегка дрогнувшим голосом, у него возникло неприятное предчувствие, что вот сейчас Хорьков прервет молчание и скажет: "А я знаю, Виталий Петрович, что вы делали той ночью у себя на огороде".