И не мог. То, что мощно утаскивало его на глубину, было явно сильнее красильниковских рук. Горло саднило от воплей, он глотнул пыли, закашлялся и вовсе перестал сопротивляться. Судя по ощущениям, его правая нога медленно и хладнокровно отрывалась где-то в земных глубинах. - Тут он! Тут! - заорал над ухом полузнакомый голос. - Утягивает! Неси лом, пока совсем не утянул! - другой. Сквозь пыльную завесу возникли две ноги в потрепанных драных кроссовках. - Не вижу, где он! - крикнули рядом. - Да вот он, сюда бей! Свистнуло что-то тяжелое, и отрываемую ногу резануло добавочно резкой болью. - Еще! - потребовали рядом. Ударили, и Красильников почувствовал, что клещи, ломающие ногу, исчезли. Из глубин земли донесся стонущий заунывный вопль, от которого заломило зубы. И утихло. - Крысы... - подумал Красильников и отключился. Очнулся он почти сразу. Его тащили из земли в четыре руки и освободили уже почти целиком, только ноги его в набитых землей ботинках еще оставались в кошмарной яме. Дернули еще раз, и земляная ловушка отпустила. - Ааа... - сказал Красильников, плавающими глазами стараясь рассмотреть избавителей. Его прислонили к собственной калитке, в поле зрения появилось озабоченное лицо Хорькова. - Живой? - спросил он. Виталий Петрович кивнул, через силу простонал: - Нога...ч-черт. - На месте твоя нога, - сказал Хорьков, - покусали только чуть-чуть. Солнечный день вокруг потихоньку приобретал обычные свои очертания. Только жарко уже не было - тело обильно покрыл липкий, холодный пот. - Живой! - сказали рядом, и возле Красильникова присел давешний бузотер Федя. Улыбка у него была широкая и ясная, открывавшая на обозрение четыре сточенных янтарного цвета пенька, - живой-живой. - Федя, ты бы вынул этого из земли. Посмотрим, кто был, - произнес Хорьков. Был он оживлен и на удивление деятелен. Федя покивал, схватил прислоненный к ограде лом (заляпанный до половины черноватой липкой гнусью) и, харкнув, поддел что-то в глубине воронки.